+7 (499) 322-30-47  Москва

+7 (812) 385-59-71  Санкт-Петербург

8 (800) 222-34-18  Остальные регионы

Бесплатная консультация с юристом!

Духовное завещание гоголя 2019 год

Заметки, наброски, предсмертные записи Гоголя

Долг — Святыня. Человек счастлив, когда исполняет долг. Так велит долг, говорит он, и уже покоен.

ЗАМЕТКИ, НАБРОСКИ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ

У исповеди собрать все сословия, все как равные между собою. Все дело имеют с Богом.

Выше того не выдумать, что уже есть в Евангелии. Сколько раз уже отшатывалось от него человечество и сколько раз обращалось. Несколько раз совершит человечество свое кругообращение. несколько мыслей совершит. оборот мыслей. и возвратится вновь к Евангелию, подтвердив опытом событий истину каждого его слова. Вечное оно вкоренится глубже и глубже, как дерева, шатаемые ветром, пускают глубже и глубже свои корни.

Одно только здесь ясно, что крест дан Тем, Кто дает одно благо, благо в разных видах, или в виде ясного, понятного нам счастия, или в виде тяжкого, непостижимого для нас страдания. В таком убеждении великая сила; но и эту силу мы получаем от Бога.

Человек рожден на то, чтобы трудиться. В поте лица снеси хлеб свой», — сказал Бог по изгнаньи человека за непослушанье из рая, и с тех пор это стало заповедью человеку, и кто уклоняется от труда, тот грешит пред Богом. Всякую работу делай так, как бы ее заказал тебе Бог, а не человек. Если б и не наградил тебя человек здесь — не ропщи; зато больше наградит тебя Бог. Важнее всех работ — работа земледельца. Кто обрабатывает землю, тот больше других угоден Богу. Сей и доя себя, сей и для других, сей, хоть бы ты и не надеялся, что пожнешь сам: пожнут твои дети; скажет спасибо тебе тот, кто воспользуется твоим трудом: вспомянет имя твое и помолится о душе твоей. Во всяком случае тебе выгода: всякая молитва у Бога значит. Только трудись с той мыслью, что трудишься для Бога, а не «для» человека, и не смотри ни па какие неудачи, хоть бы все то, что ты наработал, и пропало, и не уродилось, побито было градом, — не унывай и снова принимайся за работу. Богу не нужно, чтобы ты выработал много денег на этом свете; деньги останутся здесь. Ему нужно, чтобы «ты» не был в праздности и работал. Потому, работая здесь, вырабатывает себе Царствие Небесное, особенно если работает с мыслью, что он работает Боту. Работа — святое дело. Когда делаешь работу, говори в себе: «Господи, помоги!» и за всяким разом говори: «Господи, помилуй!» Заступом ли копнешь или ударишь топором, говори: «Господи, удостой меня быть в раю с праведниками». Когда делаешь работу, старайся быть так благочинну в мыслях, как бы ты был в церкви, чтоб от тебя никто не услышал бранного слова, чтобы и грубого не услышал от тебя товарищ; чтобы во взаимной любви всех совершалось дело: тогда работа — святое дело. Такая работа спасает твою душу. Такою работою здесь — заработаешь ты себе Царствие Небесное там. Аминь.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Отдаю все имущество, какое есть, матери и сестрам. Советую им жить в любви совокупно в деревне и, помня, что, отдав себя крестьянам и всем людям, помнить изреченье Спасителя: «Паси овцы Моя!» Господь да внушит все, что должны они сделать. Служивших мне людей наградить. Якима отпустить на волю. Семена также, если он прослужит лет десять графу.

Мне бы хотелось, чтобы деревня наша по смерти моей сделалась пристанищем всех нс вышедших замуж девиц, которые бы отдали себя на воспитание сироток, дочерей бедных неимущих родителей. Воспитанье самое простое: Закон Божий да беспрерывное упражненье в труде на воздухе около сада или огорода.

Вo имя Отца и Сына. Я бы хотел, чтобы по смерти выстроен был храм, в котором бы производились частые поминки по грешной душе моей. Для того кладу в основание половину моих доходов с сочинений. Если сестры не выйдут замуж, дом свой да превратят в обитель, выстроив посреди двора и открывши у себя приют бедным, живущим без места девицам. Жизнь должна быть самая простая, довольствоваться тем, что производит деревня, и ничего не покупать. Со временем обитель может превратиться в монастырь, если потом на старости дней сестры возымеют желание принять иноческий чин. Одна из них может быть игуменьею. Я бы хотел, чтобы тело мое было погребено если не в церкви, то в ограде церковной, и чтобы панихиды по мне не прекращались.

Благодарю вас много, друзья мои. Вами украсилась много жизнь моя. Считаю долгом сказать вам теперь напутственное слово: не смущайтесь никакими событиями, какие ни случаются вокруг вас. Делайте каждый свое дело, молясь в тишине. Общество тогда только поправится, когда всякий частный человек займется собою и будет жить как христианин, служа Богу теми орудиями, какие ему даны, и стараясь иметь доброе влияние на небольшой круг людей, его окружающих. Все придет тогда в порядок, сами собой установятся тогда правильные отношения между людьми, определятся пределы, законные всему. И человечество двинется вперед.

Будьте не мертвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, прелазай иначе, есть тать и разбойник.

СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО КОНЧИНЫ

Аще не будете малы, яко дети, не внидете в Царствие Небесное.

Помилуй меня грешного, прости, Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимого Креста!

Как поступить, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце моем полученный урок? И страшная История Всех событий Евангельских.

Другие статьи в литературном дневнике:

  • 31.03.2009. Николай Васильевич Гоголь. Его духовное завещание.

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Духовное завещание гоголя

Выбранные места из переписки с друзьями

Я был тяжело болен; смерть уже была близко. Собравши остаток сил своих и воспользовавшись первой минутой полной трезвости моего ума, я написал духовное завещание, в котором, между прочим, возлагаю обязанность на друзей моих издать, после моей смерти, некоторые из моих писем. Мне хотелось хотя сим искупить бесполезность всего, доселе мною напечатанного, потому что в письмах моих, по признанию тех, к которым они были писаны, находится более нужного для человека, нежели в моих сочинениях. Небесная милость Божия отвела от меня руку смерти. Я почти выздоровел; мне стало легче. Но, чувствуя, однако, слабость сил моих, которая возвещает мне ежеминутно, что жизнь моя на волоске и приготовляясь к отдаленному путешествию к Святым Местам, необходимому душе моей, во время которого может все случиться, я захотел оставить при расставанье что-нибудь от себя моим соотечественникам. Выбираю сам из моих последних писем, которые мне удалось получить назад, все, что более относится к вопросам, занимающим ныне общество, отстранивши все, что может получить смысл только после моей смерти, с исключеньем всего, что могло иметь значенье только для немногих. Прибавляю две-три статьи литературные и, наконец, прилагаю самое завещание, с тем чтобы в случае моей смерти, если бы она застигла меня на пути моем, возымело оно тотчас свою законную силу, как засвидетельствованное всеми моими читателями.

Сердце мое говорит, что книга моя нужна и что она может быть полезна. Я думаю так не потому, что имел высокое о себе понятие и надеялся на уменье свое быть полезным, но потому, что никогда еще доселе не питал такого сильного желанья быть полезным. От нас уже довольно бывает протянуть руку с тем, чтобы помочь, помогаем же не мы, помогает Бог, ниспосылая силу слову бессильному. Итак, сколь бы ни была моя книга незначительна и ничтожна, но я позволяю себе издать ее в свет и прошу моих соотечественников прочитать ее несколько раз; в то же время прошу тех из них, которые имеют достаток, купить несколько ее экземпляров и раздать тем, которые сами купить не могут, уведомляя их при этом случае, что все деньги, какие перевысят издержки на предстоящее мне путешествие, будут обращены, с одной стороны, в подкрепление тем, которые, подобно мне, почувствуют потребность внутреннюю отправиться к наступающему Великому Посту во Святую Землю и не будут иметь возможности совершить его одними собственными средствами, с другой стороны — в пособие тем, которых я встречу на пути уже туда идущих и которые все помолятся у Гроба Господня за моих читателей, своих благотворителей.

Путешествие мое хотел бы я совершить как добрый христианин. И потому испрашиваю здесь прощения у всех моих соотечественников во всем, чем не случилось мне оскорбить их. Знаю, что моими необдуманными и незрелыми сочинениями нанес я огорченье многим, а других даже вооружил против себя, вообще во многих произвел неудовольствие. В оправдание могу сказать только то, что намеренье мое было доброе и что я никого не хотел ни огорчать, ни вооружать против себя, но одно мое собственное неразумие, одна моя поспешность и торопливость были причиной тому, что сочинения мои предстали в таком несовершенном виде и почти всех привели в заблуждение насчет их настоящего смысла; за все же, что ни встречается в них умышленно-оскорбляющего, прошу простить меня с тем великодушием, с каким только одна русская душа прощать способна. Прошу прощенья также у всех тех, с которыми на долгое или на короткое время случилось мне встретиться на дороге жизни. Знаю, что мне случалось многим наносить неприятности, иным, быть может, и умышленно. Вообще в обхождении моем с людьми всегда было много неприятно-отталкивающего. Отчасти это происходило оттого, что я избегал встреч и знакомств, чувствуя, что не могу еще произнести умного и нужного слова человеку (пустых же и ненужных слов произносить мне не хотелось), и будучи в то же время убежден, что по причине бесчисленного множества моих недостатков мне было необходимо хотя немного воспитать самого себя в некотором отдалении от людей. Отчасти же это происходило и от мелочного самолюбия, свойственного только таким из нас, которые из грязи пробрались в люди и считают себя вправе глядеть спесиво на других. Как бы то ни было, но я прошу прощения во всех личных оскорблениях, которые мне случилось нанести кому-либо, начиная от времен моего детства до настоящей минуты. Прошу также прощенья у моих собратьев-литераторов за всякое с моей стороны пренебрежете или неуваженье к ним, оказанное умышленно или неумышленно; кому же из них почему-либо трудно простить меня, тому напомню, что он христианин. Как говеющий перед исповедью, которую готовится отдать Богу, просит прощенья у своего брата, так я прошу у него прощенья, и как никто в такую минуту не посмеет не простить своего брата, так и он не должен посметь не простить меня. Наконец, прошу прощенья у моих читателей, если и в этой самой книге встретится что-нибудь неприятное и кого-нибудь из них оскорбляющее. Прошу их не питать против меня гнева сокровенного, но вместо того выставить благородно все недостатки, какие могут быть найдены ими в этой книге, — как недостатки писателя, так и недостатки человека: мое неразумие, недомыслие, самонадеянность, пустую уверенность в себе, словом, все, что бывает у всех людей, хотя они того и не видят, и что, вероятно, еще в большей мере находится во мне.

Это интересно:  Как проверить наличие завещания 2019 год

В заключение прошу всех в России помолиться обо мне, начиная от святителей, которых уже вся жизнь есть одна молитва. Прошу молитвы как у тех, которые смиренно не веруют в силу молитв своих, так и у тех, которые не веруют вовсе в молитву и даже не считают ее нужною: но как бы ни была бессильна и черства их молитва, я прошу помолиться обо мне этой самой бессильной и черствой их молитвой. Я же у Гроба Господнего буду молиться о всех моих соотечественниках, не исключая из них ни единого; моя молитва будет так же бессильна и черства, если святая небесная милость не превратит ее в то, чем должна быть наша молитва.

Находясь в полном присутствии памяти и здравого рассудка, излагаю здесь мою последнюю волю.

I. Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться… Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение, я возвещаю это здесь в самом начале моего завещания, в надежде, что, может быть, посмертный голос мой напомнит вообще об осмотрительности. Предать же тело мое земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом; стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим; прошу лучше помолиться покрепче о душе моей, а вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба.

II. Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном. Кому же из близких моих я был действительно дорог, тот воздвигнет мне памятник иначе: воздвигнет он его в самом себе своей неколебимой твердостью в жизненном деле, бодреньем и освеженьем всех вокруг себя. Кто после моей смерти вырастет выше духом, нежели как был при жизни моей, тот покажет, что он, точно, любил меня и был мне другом, и сим только воздвигнет мне памятник. Потому что и я, как ни был сам по себе слаб и ничтожен, всегда ободрял друзей моих, и никто из тех, кто сходился поближе со мной в последнее время, никто из них, в минуты своей тоски и печали, не видал на мне унылого вида, хотя и тяжки бывали мои собственные минуты, и тосковал я не меньше других — пускай же об этом вспомнит всяк из них после моей смерти, сообразя все слова, мной ему сказанные, и перечтя все письма, к нему писанные за год перед сим.

Духовное завещание гоголя

В 1845 году Гоголь, чувствуя приближение смерти, пишет духовное завещание. Позже он делает этот текст начальной главой книги «Выбранные места из переписки с друзьями». «Завещание» является одной из самых странных глав книги. Если в «Предисловии» автор объясняет, что побудило его издать «Переписку», то в «Завещании» он обосновывает свое право на опубликование такой книги. Это объяснение внутреннее, и не будь его, книга потеряла бы всякий смысл.

По жанру и по возможности соотнесения с какой-либо традицией текст «Завещания» представляется неоднородным. Его невозможно выстроить в систему, при любой попытке это сделать возникает гоголевский провал — место, которое, как песочные часы, переворачивает текст, лишая его прежнего смысла и сообщая ему новое, противоположное значение. В Гоголе не могут ужиться писатель и проповедник.

Первое, что бросается в глаза при чтении «Завещания» и чего почти нет в остальных главах книги, кроме главы «О значении болезней» и, может быть, еще нескольких, это, если можно так сказать, амбивалентность стиля и авторского Я в тексте. Все пункты «Завещания», с одной стороны, рисуют портрет человека, самого себя ставящего на пьедестал даже тем, что не ставить ему памятника. Но с другой стороны, если собрать его требования в одно предложение и очистить его от всяких идеологических наростов, то перед нами предстанет изображение человека уничижающегося, самовольно отвергающего себя от мира. «Тела моего не погребать; памятника не ставить; вообще никому не оплакивать меня; сочинения не печатать» — по сути, Гоголь требует к себе полного забвения в плане личностном, писательском и даже христианском (мытарство неуспокоенной души — православное чистилище — отсюда и заявление о поездке в Иерусалим). Здесь он, конечно, лукавит, зная, что заранее требует невозможного.

Очевидна ориентация Гоголя на любимого им Апостола Павла. «Мне, наименьшему из всех святых, — говорит Павел, — дана благодать сия. открыть всем, в чем состоит домостроительство тайны, сокрывавшейся от вечности в Боге, создавшем все Иисусом Христом». Павел говорит о себе как о наименьшем, которому дана была благодать открыть всем тайну, доселе «сокрывавшуюся от вечности в Боге». Этому образу уничижающегося святого, так характерного для всей аскетической традиции, следует и Гоголь. Только в таком состоянии человеку дается благодать познать и открыть всем тайну Бога, это и есть странные и необычные пути святости. Гоголь, завещая отнестись к нему как к отверженному и недостойному даже оплакания, тем самым соотносит свое поведение с апостольским, а тайну, явленную ему, — с Божественным откровением. Кроме того, он подстраховывает себя: если допустит ошибку, неточность или как-то исказит словом открытую ему истину, то «хотя часть суровой ответственности» снимется с него, ведь он «сам по себе слаб и ничтожен».

Вместе с тем высоким предназначением, которое чувствует на себе Гоголь, ему ничем не унять человеческий страх перед смертью и тем, что будет за смертью. Личностное начало человека-художника перекликается и борется с началом человека пророка-писателя. «Я был тяжело болен. Смерть была уже рядом», — вот первая строка книги. И «Завещание» его начинается с просьбы о себе: «Завещаю тела моего не погребать, пока не появятся явные признаки разложения» — что это? — простой человеческий страх или надежда на воскресение. Гоголь упоминает о случаях из своей жизни, когда его тело становилось мертвенно нечувствительным, возможно, ему было более, чем другим знакомо ощущение смерти (тогда почему, если такое случалось и раньше, то стало страшно только сейчас? — значит, это нечто большее, чем просто страх перед смертью). И. Бунин как-то сказал о себе: «Люди совсем не одинаково чувствительны к смерти. Есть люди, что весь век живут под ее знаком, с младенчества имеют обостренное чувство смерти (чаще всего в силу столь же обостренного чувства жизни). «.Это противоречивое единство есть и в Гоголе. Будучи человеком, чрезвычайно чувствительным к смерти (не только физической), боявшимся ее, сделавшим ее предметом изображения в своих произведениях, Гоголь именно в силу этого так стремится к жизни и к жизненности, к светлому воскресению. Но ни в одном из своих произведений ему не удается показать Жизнь. «Выбранные места» в этом смысле — наиболее удавшаяся книга, в ней есть перспектива, которой нет нигде больше. Если в бешено несущейся тройке последней главы «Мертвых душ» он озирается вокруг, смотрит по сторонам и потому не видит ничего, кроме мелькания верстовых столбов, то в последней главе «Переписки» это взгляд устремлен вперед, в будущее: «праздник светлого воскресенья воспразднуется как следует прежде у нас, чем у других народов».

Во втором пункте «Завещания», где Гоголь пишет о памятнике себе, он опять предстает двуликим, продолжается эта игра в самоуничижение и самоуверенность: с одной стороны, полное отвержение человеческого плана — «странный и необычный путь святости», — кстати, именно этот пункт вызвал наиболее острую критику и неприятие со стороны современников Гоголя: уж больно кричаще гордой и лицемерной показалась им просьба Гоголя не ставить себе памятника. Человек завещает не ставить себе памятник в то время, когда он еще жив, и когда никто об этом и не помышляет.

С другой стороны, вместе со стремлением смиренно открыть тайну читателям, согласно святоотеческой традиции, которую Гоголь знал отлично, он ни на минуту не сомневается в истинности своих слов: ведь он причастился Божественной тайны. Но, говорит он, пусть так, а памятник мне не ставьте: «Кому же из близких моих я был действительно дорог, тот воздвигает мне памятник иначе» — Гоголь намекает на то, что его больше устроил бы памятник внутренний, выстроенный внутри человеческой души. Ведь что такое памятник? — память внутренняя, не явленная, та, что не будет разрушена ни временем, ни войнами, ни стихией. Во всем мире нет памятника Христу. Ему, Гоголю, тоже не нужен памятник, потому что он хочет остаться в памяти не как писатель, а как человек Божий, пророк, проповедник. — как угодно. В памятнике нуждается то, что невозможно сохранить в памяти. Преображение и воскрешение души человека — вот памятник Гоголю и его книге. Создавая свое слово, свое Евангелие от Гоголя, он следует пути Мессии. «Не сотворить себе кумиров» — не создавать идолов — это главный запрет. Но память, внутренний памятник душе — вот, что истинно, потому что ценно и одно не поддается забвению. А если так, то можно и смерть не оплакивать (ведь получается, что смерти как бы не было), и сочинения не печатать (ведь «Прощальная повесть» как «выпетая из сердца» может быть воспринята только в сердце и никак иначе).

Главная заповедь Христа «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем и ближнего как самого себя» используется Гоголем на свой лад. Гоголь не отходит от образца, он только изменяет адресат: «Кто после смерти моей вырастет выше духом, нежели был при жизни моей, тот покажет, что он, точно, любил меня и был мне другом, и сим только воздвигает мне памятник».

После памятника следует опять, как скрепляющий элемент, каноническая фраза «сам по себе слаб и ничтожен» (кстати, эту формулу он еще раз использует и в «Значении болезней»). Вот только у Гоголя она звучит не так, как преподносит ее Апостол Павел. Как известно, в страдании человек постигает истину и приближается к Богу. «И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова» 1 , — пишет Павел. Но ведь он хвалится ими не потому, что только в таком состоянии ему открылась тайна, «скрывавшаяся от вечности в Боге». Наоборот, именно по обретении этой тайны он получил немощь в плоть: «И чтоб я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтоб я не превозносился». Гоголю же эта его физическая слабость представляется знаком к говорению. Он не хвалится страданием, он использует его как еще одно доказательство своего права к поучению. Вот только Павел говорит о страдании как о результате (если так можно выразиться) откровения тайны Божией, а Гоголь говорит об откровении как о результате страдания.

А дальше — опять гоголевский провал. Следующие строки могли ввести в заблуждение только читателя, не имеющего никакого представления о Гоголе как о человеке: «. я всегда ободрял друзей моих», пишет Гоголь, и никто из них в тяжкие для них минуты «не видал на мне унылого вида». Что это: оправдание себя или похвала? — как бы то ни было, это жест слабости человеческой, и это опять контрастирует с предыдущей темой о памятнике.

Это интересно:  Завещание на дочь и внучку 2019 год

«Завещаю вообще никому не оплакивать меня, и грех себе возьмет на душу тот, кто станет почитать смерть мою. утратой» — после распоряжений о погребении и памятнике Гоголь завещает вообще не оплакивать его. Смерть он представляет как шаг к Богу в светлое воскресение, но при этом отходит от православной традиции отпевания, погребения и поминовения усопших. Сама форма высказывания «и грех себе возьмет на душу тот» — это уже не завещание, а запрет, подкрепленный обещанием, наказание за нарушение запрета. По сути, грех — это нарушение заповеди (слова) Бога. И если нарушение слов автора Завещания в данном случае называется грехом, то слово завещание следует понимать в значении завета, заповеди. После этого опять изменяется авторская самооценка. Только что он был Бог, дающий заповедь людям, а сейчас уже ненужный и ничем не примечательный человек: «Если бы даже вместо меня умер в России муж, действительно ей нужный. «.

«Во имя любви» автор «Завещания» просит «выслушать сердцем» его «Прощальную повесть». После этого следует всем известное примечание Н.В. Гоголя: «Прощальная повесть» не может явиться в свет: что могло иметь значение по смерти, то не имеет смысла при жизни». Прощальная повесть — произведение, которое «не может явиться в свет» — намек на некий сакральный текст, который не может быть выговорен, произнесен вслух, потому и выслушать его можно только сердцем. Иначе говоря: «Имеющий уши, да услышит, что Дух говорит. «. Я. Барабаш логическим путем выводит, что «Выбранные места» и есть «Прощальная повесть» Гоголя, опираясь на то, что автор по смерти своей завещает друзьям собрать все его письма с 1844 года и издать их отдельной книгой. Здесь — гоголевский провал. Ведь буквально за несколько строк до этого автор торжественно возглашает: «Объявляю также во всеуслышание, что, кроме доселе напечатанного, ничего не существует из моих произведений. А потому, если бы кто-нибудь стал бы выдавать что-либо под моим именем, прошу считать это презренным подлогом». По сути, здесь кончается официальная часть «Завещания», и Гоголь переходит к не менее важным, но более частным вопросам: о составлении книги писем, о семейных делах и о портрете. Так, автор «Завещания» подводит черту под своими словами (и в общем, под всем своим творчеством), следуя библейской модели, утверждающей единство, цельность и абсолютную законченность священного текста: «Я также свидетельствую всякому, слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы. и если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие и святом граде, и в том, что написано в книге сей» 2 . Гоголь сам для себя «Альфа и Омега». Он подводит итог, говоря свое последнее слово. Как же быть с обязанность издания писем, которую он возлагает на своих друзей? Если он воспринимает завещание как духовный наставник, то друзья его представляются ему учениками — отсюда характерное содержание и тон его писем друзьям середины 40-х годов.

Завещание написано в 1845 году (во всяком случае, так указывает автор). Пережив летний кризис, Гоголь сам берется за составление книги писем. Но «Завещание» он не убирает. Оно, как и «Просвещение» и «Светлое воскресенье» — ключевые главы книги. Убери их — и все содержание рассыплется. Эта глава первостепенно нужна была Гоголю в книге. Сомнительно, что она была написана в 1845 году; скорее, в 1847. Зная, как она подействует на читающую публику, зная, что в ней он больше, чем в других главах «размахнулся Хлестаковым», Гоголь оставляет ее. Потому что она дает ключ к пониманию всего текста. Не будет ее — книга потеряет смысл и превратится в свод правил, в сборник нравоучительных статей. Но ведь завещание принято обнародовать после смерти, а не до ее. Книга эта не художественная, и смерть героя с самого начала исключается. Умирает автор, но не герой — герой должен воскреснуть в конце книги. Автор выносится за скобки, он уже познал истину. Гоголь встал перед дилеммой: книга без завещания не имеет смысла, но завещание при живом авторе тоже бессмысленно. Вот и получается «Прощальная повесть», которая не может явиться в свет при жизни, но которую, тем не менее, автор просит выслушать всем сердцем. Ибо мистический смысл слова «прощальная» в данном контексте, вероятно, следует понимать как «прощенная». И здесь мы можем поставить вопрос: действительно ли это повесть, дающая прощение всем тем, кто хочет принять Бога в свое сердце через сакральный смысл авторского слова, или же этой повестью Гоголь сам испрашивает всепрощения и поэтому обращается именно к «зрячим» сердцам, а не к логическому разуму. Можно провести аналогию со знаменитым христианским Прощенным воскресением, когда православные просят прощения, которое исходит от сердца к другому сердцу, согретое Мистическим словом, в котором должны звучать слова Бога: «тебя прощаю, так даруй же и мне прощение». Действие праздника разворачивается перед предпасхальной неделей и таинством воскресения Христа и неделей, в которую Иисус мучается на кресте, искупая своей жертвой грехи человеческие. Здесь прослеживается явная аналогия с гоголевскими «Выбранными местами», ибо писатель надеется через сакральность слова в повести не только пролить свет в сердца и души читателей, но и надеется получить сам именно от христианских читателей православное прощение.

Известно, что для Гоголя чрезвычайно важна была последовательность всех глав. Узнав, что цензура не пропустила многие места из его книги, он пишет А.О. Россету: «Плетнев сделал большую неосмотрительность этим выпуском одного клочка наместо всей книги. Не пропущено почти все, где объясняется, как сказанное приложить к делу. У меня не без причины была наблюдена связь и некоторая последовательность в письмах» 3 . Издание всех писем важно для Гоголя. Особенно важным ему представляется «Завещание». В нем — ключ ко всей книге. В нем он намекает на первопричину, которая заставила его написать книгу: «Но меня побуждает к тому другая, важнейшая причина. » — «Может быть, «Прощальная повесть» моя подействует сколько-нибудь на тех, которые до сих еще считают свою жизнь игрушкою, и сердце их услышит хотя бы отчасти строгую тайну ее и сокровеннейшую небесную музыку этой тайны».

Перед лицом смерти ему открылась тайна, страшная и великая. Он стал подобным Богу по знанию истины, но не по делам. «Выбранные места» — стремление открыть людям эту тайну, что в принципе невозможно, так как невыразимо, с одной стороны, и попытка оправдаться перед Богом и людьми за дела своей жизни, то есть за свои сочинения, — с другой. В колебаниях между этими двумя интенциями — весь текст «Завещания» и «Выбранных мест». Автор говорит о себе как о человеке, имеющем право на поучение. Он следует в этом смысле модели православного образа жизни, которую позже сформулировал Лосский в «Очерке мистического богословия». Лосский упоминает о существовании «исключительно богатой восточной агиографии», которая «наряду с житиями святых-монахов приводит много примеров духовного совершенства, достигнутого в миру простыми мирянами. Она говорит также о странных и необычных путях святости, о «Христа ради юродивых», совершающих нелепые поступки, чтобы под отталкивающей личиной безумия скрыть свои духовные дары от взоров окружающих». Конечно, Гоголя нельзя назвать «Христа ради юродивым», но можно сказать, что он выбирает странный и необычный путь святости — через свою книгу, книгу-поступок.

Гоголь сознает необходимость объяснить читателю, откуда у него есть право на поучение, он дает, с его точки зрения, исчерпывающий ответ. Во-первых, говорит автор «Завещания», «всякий отходящий от мира брат наш имеет право оставить нам что-нибудь в виде братского поучения», иначе говоря, всякий человек, находящийся перед лицом смерти, имеет право на поучение. Объясняясь с читателями, Гоголь возносит себя на алтарь Слова пастырем Слова Божия и слова души, услышавшей Бога. В данном высказывании интонационно выделяются слова «всякий брат». Что это? Попытка объединить всех уже верующих в Бога или сокральное понимание единоподобия людей, находящихся на пороге смерти перед Истиной и Светом. Во-вторых, его право на поучение усиливается еще и тем, что он писатель, а долг писателя — оставить что-нибудь «в поучение людям». Но вместе с тем Гоголь говорит, что и эти два пункта не дают еще ему совершенно право на написание такой книги, на то, что собирается он открыть в «Прощальной повести». Дух старчества и наставничества чувствуется в книге. Весь вопрос в том, является ли этот дух результатом глубинного осознания того, что не все доступно человеку в этом мире, и есть области, которые открываются душе Духом только перед смертью, или же это откровение просто человека, которому было явлено слово Бога. Таким образом, Гоголь назначает себя Апостолом слова, могущим и имеющим право говорить об Апокалипсисе в книге и о непременном воскресении души, которое придет через животворящее писательское слово. В этом — гоголевская парадоксальность. Кто он? — писатель, апостол, пророк, теург, или тот, кто день за днем из дарованных свыше слов Божиих возводит храм величия жизни, могущества смерти и утверждения Света? Гоголь пишет свою книгу по праву человека, которому было явлено откровение Бога (отсюда апокалиптические мотивы, отсюда же манера преподнесения слова как истинны последней инстанции), притом он увидел там такое, от чего стало страшно: «Но меня побуждает к тому другая, важнейшая причина: соотечественники! Страшно!»

Гоголь заглянул и увидел, и испугался — испугался «суровой ответственности» и наказания — перед величием Божиим все его сочинения представились ему ничтожными — и поспешил отречься от них. Поэтому он и говорит далее о бесполезности своих сочинений. Вся его книга — попытка оправдаться перед Богом. Гоголь посчитал, что Богом ему дана отсрочка, для того чтобы оправдаться, и он спешит это сделать. Но тут — опять гоголевский провал: почувствовав «суровую ответственность», Гоголь принимает ее не на себя, он переносит ее на все человечество: «Дрянь и тряпка стал всяк человек; обратил сам себя в подлое подножье всего и в раба самых пустейших и мелких обстоятельств». Но тайна явлена ему, и он должен возвестить ее Богу, в этом смысле в знании истины он становится подобным Богу.

Очередной резкий переход совершается от 5 пункта завещания к 6-му. После рассуждений о «суровой ответственности» следуют «распоряжения по делам семейственным». Для Гоголя все важно. Более того, дела практические нужнее бесполезных сочинений, служащих для развлечения. Интересно, что распоряжения по семейным делам Гоголь убирает из текста книги, он их как бы скрывает. И получается перевертыш: вещи простые и бытовые задвигаются вглубь, они важны, но в данный момент неактуальны. А на первый план выходит тайна, которую автор «Завещания» якобы собирается открыть читателям в своей книге. Через недоступность известного возникает иллюзия доступности неизвестного.

«Завещание» заканчивается распоряжениями о собственном портрете, который, Гоголь уверен, разойдется ( или разошелся уже) во множестве экземпляров. Его пугает возможность памятника, но не смущает портретное изображение. Наоборот, Гоголь даже наставляет читателя в том, какой из его портретов покупать: «. покупать только тот, на котором будет выставлено: «Гравировал Иорданов». В связи с этим портретом можно говорить об иконическом знаке, о теме портрете в творчестве Гоголя и тому подобное. Но более интересным представляется упоминание рядом с этим картины Рафаэля «Преображение Господне». В последних строках главы Гоголь призывает всех «покупать самый эстамп «Преображения Господня». Почему это так важно для него? Как известно, это полотно было последней, предсмертной, работой Рафаэля, и гениальный художник успел изобразить лишь само преображение Христа. Недаром так различаются верхняя и нижняя части картины (преобразить людей он не успел — в этом миссия Гоголя). Заканчивал картину Дж. Романо. Его жесткие цвета оттеняют преображение и указывают на земное, наводят на мысль о материальном, недуховном существовании людей, только задумывающихся о душе и ее преображении. Во время похорон Рафаэля, картину несли перед его гробом. Это стало его завещанием людям. Гоголь пишет свое Завещание, целью которого так же является преображение души человека.

Это интересно:  Завещание можно оспорить в суде 2019 год

Упоминание полотна Рафаэля наряду с собственным портретом в конце «Завещания» знаково и по сути определяет цель книги и ее планируемый результат: что должно произойти с человеком. После прочтения книги, по мнению Гоголя, в человеческой душе должна свершиться метаморфоза. А портрет его — метонимический перенос, знак человека преобразившегося (ведь именно так ощущает себя Гоголь во время написания этой книги).

В «Завещании» Гоголь сказал столько всего, что книга его (за исключением разве писем о литературе и искусстве) не сообщает ничего принципиально нового. Заявленная в программе авторская позиция раскрывается в дальнейшем в практических указаниях, кроме глав «Просвещение» и «Светлое воскресение». Гоголь в «Завещании» изложил программу восприятия и понимания всего остального текста. Он дает установку на чтение книги сквозь призму себя, своего я. Пытаясь всеми силами отречься и абстрагироваться от мощного личностного, субъективного, человеческого начала, он постоянно срывается. Ему не удается синтезировать творческое и религиозное — личное и безличное. Поэтому в итоге Гоголь сам вынужден признать, что выступил он один «на место всей книги».

1 2 Кор. 12, 9.
2 Откр. 22, 18-19.
3 Гоголь Н.В. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1884, Т.8, С.255.

Завещание


Глава из книги «Николай Гоголь: опыт духовной биографии» …

От редакции: В день памяти великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя с любезного разрешения крупнейшего знатока творчества писателя, давнего друга РЛ, профессора Московского университета Владимира Алексеевича Воропаева мы публикуем заключительную главу из его книги, вышедшей недавно в издательстве «Православный паломник».

После кончины Гоголя в его бумагах были обнаружены обращение к друзьям, наброски духовного завещания, молитвы, написанные на отдельных листках, предсмертные записи.

Молюсь о друзьях моих. Услыши, Господи, желанья и моленья их. Спаси их, Боже. Прости им, Боже, как и мне, грешному, всякое согрешенье пред Тобою.
Будьте не мертвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк прелазай иначе есть тать и разбойник.
Помилуй меня, грешного, прости, Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимого Креста!
Как поступить, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце моем полученный урок? И страшная история всех событий Евангельских.

В завещании Гоголь советовал сестрам открыть в своей деревне приют для бедных девиц, а по возможности и превратить его в монастырь, и просил: «Я бы хотел, чтобы тело мое было погребено если не в церкви (в родной Васильевке — В.В.), то в ограде церковной, и чтобы панихиды по мне не прекращались».

На похоронах Гоголя возникли споры. Друзья хотели отпевать его в приходской церкви Преподобного Симеона Столпника, которую он любил и посещал. Однако по настоянию начальства Гоголь был отпет в университетской церкви Святой мученицы Татианы. Позднее, в 1881 году Иван Аксаков в письме к известному библиографу Степану Пономареву так освещал эту распрю: «Сначала делом похорон стали распоряжаться его ближайшие друзья, но потом университет, трактовавший Гоголя в последнее время как полусумасшедшего, опомнился, предъявил свои права и оттеснил нас от распоряжений. Оно вышло лучше, потому что похороны получили более общественный и торжественный характер, и мы все это признали и предоставили университету полную свободу распоряжаться, сами став в тени» [1].

Сороковой день по кончине Гоголя пришелся на понедельник Светлой седмицы (Пасха в 1852 году праздновалась 30 марта). У могилы Гоголя на кладбище Свято-Даниловского монастыря собрались его друзья и почитатели — С.Т.Аксаков, М.П.Погодин, Ю.Ф.Самарин, А.С.Хомяков, П.В.Киреевский, Н.В.Берг, Т.Н.Грановский, А.Н.Островский, Т.И.Филиппов и другие — всего около сорока человек. После заупокойной обедни была отслужена панихида по усопшему рабу Божьему Николаю. «Утешением было в нашем горе, — вспоминал Шевырев, — слышать воскресный колокол вместе с заупокойным пением. На могиле его, убранной зеленью и цветами среди снега, мы слышали: «Христос Воскресе!»» [2].

После панихиды предложена была трапеза шестидесяти бедным и монашествующей братии. На поминальном обеде в покоях настоятеля, архимандрита Пармена, Шевырев прочел «Светлое Воскресенье» — последнее напечатанное при жизни произведение Гоголя. Все были тронуты до слез. «Можете себе представить, — рассказывал Погодин, — какую силу получило каждое его слово, само по себе сильное, теперь послышавшееся из могилы, запечатленное великой печатью смерти и бессмертия, священный голос с того света» [3]. Николай Берг вспоминал: «Немного таких мгновений, какие мы пережили там, дается человеку на земле!» В этот день впервые столь светло и победно прозвучало духовное слово Гоголя, в первый раз единодушно и сердечно воспринятое друзьями его.

Кончина Гоголя примирила рассорившихся было Аксакова и Шевырева, Самарина и Погодина. Последний записал в своем дневнике 29 марта 1852 года: «А есть, действительно, в смерти Гоголя что-то примиряющее и любовное» [4]. Уместно вспомнить здесь слова, обращенные к графу Толстому в статье «Занимающему важное место» (запрещенной цензурой и увидевшей свет только после смерти Гоголя): «Я даже уверен, что когда буду умирать, со мной простятся весело все меня любившие: никто из них не заплачет и будет гораздо светлее духом после моей смерти, чем при жизни моей».

Во время поминальной трапезы обдумывали, какой памятник поставить Гоголю. «Две надписи встретили всеобщее сочувствие, — вспоминал Шевырев. — Одна относится к нему как к писателю и взята из пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся». Другая относится к любимым мыслям последнего десятилетия его жизни. В ней выражается сосредоточие всех его мыслей: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» Поминки происходили в замечательный день: 30 марта, по преданию Церкви, было распятие Спасителя. С 31 марта на первое апреля совершилось Воскресение. 31 марта мы поминали его» [5].

Ни Шевырев, ни кто-либо другой из присутствовавших не знали, что это был день смерти отца Гоголя, Василия Афанасьевича, умершего на третий день Светлого Христова Воскресения и завещавшего похоронить себя в родной деревне возле церкви.

Предполагаемые надписи на гоголевском памятнике были предложены Шевыревым; во всяком случае, первая из них — из пророка Иеремии (на церковнославянском языке: 20, 8): «Горьким словом моим посмеюся». Этот стих из Священного Писания, помещенный на надгробной плите из черного мрамора и ныне наиболее часто цитируемый, по словам писателя Петра Паламарчука, «замечательно отразил союз художественной правды с пророческим служением, в котором сам Гоголь видел смысл своего творчества» [6]. Слова «Ей, гряди, Господи Иисусе», взятые из Апокалипсиса (22, 20), впоследствии были выбиты на надгробном камне Гоголя (так называемой Голгофе) и выражают, без сомнения, самое главное в его жизни и творчестве, особенно последнего десятилетия: стремление к стяжанию Духа Святого и приготовление своей души к встрече с Господом.

Сразу после смерти Гоголя граф Толстой послал в Оптину Пустынь извещение и пятнадцать рублей серебром на помин души новопреставленного. Помня завет Гоголя, Александр Петрович всю оставшуюся жизнь поддерживал дружеские связи с обителью. Он переписывался с Оптинским старцем преподобным Амвросием и даже собирался поселиться в Иоанно-Предтеченском скиту. Промыслительные обстоятельства сопровождали и самую кончину графа. Летом 1873 года на обратном пути из Иерусалима он умирал в Женеве и отказывался исповедоваться и причащаться у местных священников. Оптинского инока отца Климента (Зедергольма), которому граф Толстой ранее много покровительствовал и которого он был крестным отцом, в несколько дней рукоположили в иеромонаха и отправили за границу. В Женеве он исповедал и дважды причастил Александра Петровича, который умер на его руках.

Посмертная связь Гоголя с Оптиной Пустынью продолжалась. Летом 1852 года Шевырев, возвращаясь из Васильевки, куда он ездил навестить родных покойного, заезжал в монастырь, где прочел его насельникам «Размышления о Божественной Литургии». Оптинские иноки, хорошо помнившие Гоголя, нашли это сочинение «запечатленным цельностию духа и особенным лирическим взглядом на предмет» [7].

В следующем году, весной, Мария Ивановна послала в Оптину письмо и деньги. Игумен Моисей отвечал ей 30 мая из монастыря: «Почтеннейшее ваше письмо от 19-го сего мая и при оном пятьдесят рублей серебром от усердия вашего имел честь получить, согласно христианскому желанию вашему на приношение в обители нашей при Божественной Литургии выниманием частей о упокоении незабвенного и достойного памяти сына вашего Николая Васильевича. Благочестивые его посещения обители нашей носим в памяти неизгладимо. По получении нами из Москвы печального известия о кончине Николая Васильевича, с февраля прошлого 1852 года исполняется по душе его поминовение в обители нашей на службах Божиих и навсегда продолжаемо будет с общебратственным усердием нашим и молением премилосердого Господа: да упокоит душу раба Своего Николая во Царствии Небесном со святыми, а вам да ниспослет свыше благословение, здравие и небесное утешение в огорчительном лишении единственного сына» [8].

Мария Ивановна была в Оптиной на Пасху 1857 года и прожила там девять дней со своим внуком Николаем. Господь призвал к Себе родительницу Гоголя в возрасте семидесяти шести лет, как и его отца, — на Светлой седмице.

Последнее суждение о Гоголе-христианине, едва ли не самое точное и глубокое, было вынесено после смерти его Оптиной Пустынью. Летописец обители, иеромонах Евфимий, сурово оценив сатирическую сторону таланта великого писателя, следующим образом подытожил его земное странствование: «Трудно представить человеку непосвященному всю бездну сердечного горя и муки, которую узрел под ногами своими Гоголь, когда вновь открылись затуманенные его духовные очи и он ясно, лицом к лицу, увидал, что бездна эта выкопана его собственными руками, что в нее уже погружены многие им, его дарованием соблазненные люди и что сам он стремится в ту же бездну, очертя свою бедную голову. Кто изобразит всю силу происшедшей отсюда душевной борьбы писателя и с самим собою, и с тем внутренним его врагом, который извратил божественный талант и направил его на свои разрушительные цели? Но борьба эта для Гоголя была победоносна, и он, насмерть израненный боец, с честью вышел из нее в царство незаходимого Света, искупив свой грех покаянием, злоречием мира и тесным соединением со спасающею Церковию. Да упокоит душу его милосердый Господь в селениях праведных!» [9].

В заключение приведем слова, сказанные новомучеником протоиереем Иоанном Восторговым на панихиде по Гоголю в 1903 году, в которых ясно видится смысл его духовного значения. «Вот писатель, у которого сознание ответственности пред высшею правдою за его литературное слово дошло до такой степени напряженности, так глубоко охватило все его существо, что для многих казалось какою-то душевною болезнью, чем-то необычным, непонятным, ненормальным. Это был писатель и человек, который правду свою и правду жизни и миропонимания проверял только правдою Христовой. Да, отрадно воздать молитвенное поминовение пред Богом и славу пред людьми такому именно писателю в наш век господства растленного слова, — писателю, который выполнил завет апостола: слово ваше да будет солию растворено (Кол. 4, 6). И много в его писаниях этой силы, предохраняющей мысль от разложения и гниения, делающей пищу духовную удобоприемлемой и легко усвояемой. Такие творцы по своему значению в истории слова подобны святым отцам в Православии: они поддерживают благочестные и чистые литературные предания» [10].

Статья написана по материалам сайтов: www.litmir.me, www.netslova.ru, ruskline.ru.

»

Помогла статья? Оцените её
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Загрузка...
Добавить комментарий

Adblock detector